sideBar

Знакомые

1. Самуил Яковлевич (его фамилию я совершенно забыл).

Неудачник

Он появился у нас, когда я или уже поступил или только готовился к поступлению в гимназию имени Достоевского. Иными словами – это было очень давно! По-моему, с родителями его познакомила кто-то из смолянок. Это был очень худой мужчинна в среднем возрасте. Небольшого роста, опрятно одетый (всегда в том же тёмно-сером костюме), старательно побритый, при галстуке, с очень редкими светлыми волосами, с сильно выступающими костями скул, добрыми голубыми глазами и огромным носом (который очень уродовал его лицо). Говорил он очень внятно и, как это заметили родители, «очень хорошим русским языком». Он был весёлый, знал массу анекдотов, которые мастерски рассказывал и был интересным собеседником. Но я заметил, что иногда у него в глазах появлялась грусть. По специальности он был бухгалтером и говорил, что на службе его называют «бюстгальтером». Ещё он говорил про себя так: «Моё лицо говорит о моей национальности: да, я русский еврей!». Рассказывая о своём жилье (он снимал где-то на окраинах города комнатушку, сырую и холодную), он говорил так: «Зимой, когда очень уж холодно, ложась в постель, я кладу на себя стол, и тогда – теплее!».

Я любил, когда он к нам приходил. Вот не помню точно, приходил ли он каждую неделю или раз в две недели. Я сказал маме, что я люблю, когда он приходит, потому что он хороший. Мама подтвердила, что Самуил Яковлевич действительно очень порядочный, честный и хороший человек, но он очень несчастливый! Я удивился и сказал маме, что очень часто у него глаза становятся грустными, особенно когда он смотрит в окно! «Какой ты у меня наблюдательный, – сказала мама и добавила: «ты уже совсем большой, всё замечаешь, и я расскажу тебе о Самуиле Яковлевиче, ты, наверное, всё поймёшь». И мама вкратце рассказала мне следующее. Самуил Яковлевич совершенно одинок, жена его давно оставила, детей у них не было. Он не переносит никаких «шахер-махеров», никаких полулегальных действий, никаких финансовых комбинаций! Его считают очень хорошим бухгалтером, но вот эта его «непримиримость» в вопросах финансов привела к тому, что его часто увольняют с работы в небольших предприятиях (о больших – можно только мечтать!). Его друзья и знакомые, чтобы как-то ему помочь, установили для него такую «обеденную очередь», все они – люди далеко не богатые! Зимой он носил лихое пальтецо (явно осеннего назначения), на голове – фетровая шляпа и наушники из заячьей шкурки. А ведь зимы там бывали очень холодными.

И вдруг я заметил, что не пришёл к нам Самуил Яковлевич. Было странно, что никто из родителей будто и не заметил этого. После обеда я спросил маму, почему его не было. Она как-то странно замялась (чего прежде не бывало) и сказала, что он уехал. «Куда?» – спросил я. Опять малая пауза, и мама ответила: «В Шанхай». «А деньги на билет мы ему дали?» – задал я очередной вопрос (уже тогда я отлично знал, что у нас постоянное безденежье!). Не умела моя мама врать! Она слегка прижала меня к себе и сказала: «Нет Самуила Яковлевича, умер он». Я не ожидал такого ответа! «Почему он умер? Он же был такой хороший», – пробормотал я, а мама тихо сказала: «Он покончил с собой...». Настала тишина. Я тихонько ушёл в свой уголок с игрушками, сел на свой стульчик и тихо плакал. Мама мне не мешала. Долго я вспоминал этого доброго человека, но годы всё стирают в памяти! Вот – даже его фамилию не могу вспомнить.

 

2. Нина Геннадиевна Передкова.

Никакой перспективы!

Она была зубным врачом. Закончила она Зубоврачебную школу Фон Арнольд и открыла свой зубоврачебный кабинет на углу Большого Проспекта и Гиринской улицы, как потом мы узнали, с превеликими финансовыми трудностями, так как надо было купить всё необходимое для такого кабинета! А это – стоило!!!

В то время мы жили на Гиринской улице (метрах в пятидесяти от её кабинета!), и, когда у меня заболел зуб, то мама пошла со мной именно к ней. Нина Геннадиевна была маленького роста, довольно полная, на коротких ножках, шеи не было видно и казалось, что её крупная голова сидит непосредственно на плечах. На голове было много волос, и они были свёрнуты в большой кок на макушке. Какого они были цвета? Трудно определить точно, скорее всего белёсые, такие же были и брови, а ресницы – белые. Лицо было бледное, и его очень портил крупный нос. Ходила она быстрыми шажками, иногда чуть припрыгивая и напевая, так как была она очень весёлая и жизнерадостная, несмотря на все трудности жизни.

Когда мы к ней пришли, мама представилась, представила меня и сказала, кто нам порекомендовал именно её. Она усадила нас за маленький столик у окна и сказала, что зубом займётся, когда «испробуем её чая». Это было утром и пациентов у неё ещё не было. Зуб у меня не болел, и я слушал разговор мамы и дантистки. Оказалось, что у них много общих знакомых, а кто-то из её родных тоже кончал Смольный. Вообще, я уже не раз замечал, что даже малознакомые с моей мамой люди как-то очень быстро начинали говорить с ней как с давно знакомой особой, очень откровенно. А мама моя не любила расспрашивать! Но – вот я на зубоврачебном кресле, впервые в жизни... Было немного страшновато, но врач напевала какую-то весёлую мелодию, и я успокоился. Но когда она стала ногой нажимать на большую педаль бормашины и дотронулась бором до моего зуба, я изо всех сил вцепился руками в подлокотники кресла и весь напрягся, чтобы не издать ни малейшего крика и даже стона, и так замер... А она быстро повторяла: «Ну, потерпи, мой мальчик! Потерпи, мой милый! Ещё немножко! Потерпи!». Кончена пытка, чувствую, что по щекам текут слёзы. Но я не издал ни единого звука! Слез я с «эшафота», и Нина Геннадиевна вывела меня из-за белой ширмы к ожидавшей меня маме (за ширмой был кабинет, а перед ней – приёмная). «Екатерина Ивановна, – говорила дантистка: «ваш сын молодец! Он не только не плакал, он даже ни разу не застонал, не дёрнулся! Молодец ты, Котик!» (она сразу стала меня так называть).

Вообще, она оказалась очень милым и добрым человеком – она лечила некоторых пациентов «в долг», некоторые платили «в рассрочку», бедным – считала только за «материалы». Люди очень это ценили и любили её. Я приходил рано утром и был первым пациентом. Когда она «работала с зубом», она или напевала весёлые мелодии, или говорила, рассказывала мне разные интересные истории, или задавала мне кучу вопросов, на которые я, естественно, не мог давать ответы! Я только веками давал ей знать, что «усёк вопрос». После завершения «работы с зубом», я начинал отвечать на заданные ею вопросы. Когда такое случилось в первый раз, она через пару минут села на табурет, стоявший у, и с явным удивлением слушала меня. После того как я закончил, она покачала головой и с доброй улыбкой сказала: «Милый ты мой мальчик, да какая же у тебя память!». Если не было ещё пациентов, она угощала меня чаем, и мы беседовали. Я понял, что она очень одинока (у неё не было никаких родных), и она переживает из-за своего внешнего вида (чего она ни разу мне не говорила, но это чувствовалось). Она рассказала мне, что её отец был полковником российской армии и погиб на фронте, а мама давно умерла. Она очень тепло относилась к моей маме, и та частенько её навещала (мы вместе с мамой приходили утром). Я очень этому радовался, так как теперь они разговаривали, а мне «тётя Нина» давала журналы с множеством иллюстраций, и я, сидя на «эшафоте» за ширмой, с интересом рассматривал «прессу» и слушал их тихие разговоры… Да, признаюсь, я был жулик, но я никогда никому ни слова не повторил! Я был такой – не вредный жулик! Я убедился, что тётя Нина очень переживала из-за своей, как она выражалась «ужасной» внешности. Она очень боялась старости и своего полного одиночества. Я слышал, как она тихо сказала: «Катя, подумайте только! Ведь – никакой перспективы! Никакой!». И я услышал её тихое всхлипывание. Мне так стало её жалко! Потом я старался как-то её порадовать, всегда быть при ней в весёлом настроении, нарисовать для неё какую-нибудь смешную и весёлую картинку цветными карандашами. Она гладила меня по голове и говорила: «Спасибо тебе, мой милый Котик».

У тёти Нины зубы лечили и мама, и папа. Потом мама просто навещала Нину Геннадиевну. А потом мы переехали на другую квартиру на Хайларской улице. Это довольно далеко. Да и забот теперь стало у моей мамы больше. Ситуация наша была трудноватая.

Моя школа была теперь очень далеко, за харбинским железнодорожным вокзалом. Надо было пройти ещё немного до клуба польской колонии, который назывался «Господа Польска», и там помещалась наша начальная школа. Шёл я так: по Хайларской до здания Городской Управы (кажется, улица эта называлась Нагорный Проспект), там сворачивал влево и топал

вниз, к вокзалу, и, миновав его, был уже рядом с целью. Это был здоровенный кусище дороги! Особенно я уставал зимой, и особенно когда был снегопад. Но что было делать? Признаюсь, я здорово уставал, но потом привык к этим маршам, и они меня уже не пугали. Мама всё реже находила время для посещения Нины Геннадиевны. Потом настал 1945 год, папу забрали, а у нас с мамой настали самые тяжёлые, во всех отношениях, времена…

Я, конечно, свинтус! Перед отъездом из Харбина я забыл заглянуть к «тёте Нине»! Меня очень волновал этот отъезд!, может быть, поэтому забыл? Всё равно – свинтус!

 

У Вас недостаточно прав для отправки комментариев. Для этого нужно быть зарегистрированным на сайте.
Отправить комментарий можно также через указанные социальные сети.